|
Юрий Нерсесов , Газета "Завтра" – zavtra.ru 27.11.2025, 18:02
о книге «Смерть в июле и всегда в Донецке»
Смерть в июле и всегда в Донецке: рассказы/ Дмитрий Селезнёв. – Москва: Издательство АСТ; Издательский дом «Ленинград», 2025, – 480 с. – (Время Z)
Автору книги «Смерть в июле и всегда в Донецке» повезло: его рекламируют премьер-министр Армении Никол Пашинян и пресс-секретарь МИД России Мария Захарова. Первый без объяснения не пустил корреспондент издания WarGonzo Дмитрия Селезнёва в свою страну, вторая осудила это решения, а российский посол в Ереване Сергей Копыркин, запросил информацию о причинах столь недоброжелательного отношения.
Если столь солидный пиар поможет быстрее продать книгу и выпустит новый тираж – будет замечательно. Про бои на бывшем юго-востоке Украины рассказали и ещё расскажут многие, но пока только Дмитрий создал настоящую энциклопедию сражающегося Донбасса. Не краткую – без малого 470 страниц убористого текста – и не сухой справочник.
Вместе с автором читатель спускается в окопы, перебегает под обстрелом, встречает множество странных, обаятельных и порой опасных людей, находит и теряет друзей… А также понимает, почему репортажи с позиций «Вагнера» и батальонов армейского резерва БАРС делать проще, чем из обычных воинских частей. Узнаёт, в какое кафе стоит сходить, а где даже жареная картошка – сырая. Жалеет смертельно раненного пони, которого приходится добить. Доказывает повязавшим росгвардейцам, что он свой. И спешно набирает во все канистры и бутылки воду – её завтра отключат.
Даже обстрелянному фронтовому журналисту написать такое трудно, однако Селезнёв не только военкор, причём опытный – кроме Донбасса ездил в Южную Осетию и Карабах (на репортажи оттуда сдавший республику Пашинян и обиделся). Он ещё бывший шахтёр, трудившийся в забоях родной Инты, значит почти одной крови с донецкими углекопами. И сверх того, человек начитанный, писавший статьи о кино, и особенно ценящий жизнь на грани небытия. «Смерть в июле и всегда в Донецке» его третья книга. Вторая, «Беспокоящий огонь» – сборник военных репортажей. Первая совсем неожиданная, «Восемь оправданий Луи-Фердинанда Селина», биография знаменитого французского писателя – нигилиста и мизантропа.
Членство в партии другого экстремала литературы – Эдуарда Лимонова тоже не случайно, а ДНР и ЛНР Дмитрий уже на первых страницах сравнивает с городом Фиуме (ныне хорватская Риека), каким тот был столетие назад. Вскоре после окончания Первой мировой войны, власть там захватил и удерживал больше года ещё один литератор того же типа – итальянский поэт и военный лётчик Габриэле д’Аннунцио, провозгласивший Фиуме республикой красоты. На практике, слегка безумной: бюджет республики пополнялся за счёт пиратства, в магазинах свободно продавался кокаин, а в конституции значилось обязательное музыкальное образование.
Хватает безумия и в Донбассе – даже теперь, когда вольница первых лет почти закончилась. Осетинский командир с позывным «Русский» («все мы сейчас русские») щеголяет в бронежилете, подтяжках и с кинжалом в покрытых серебром ножнах. Миномётчик Ряба рассекает по позициям летом в меховой шапке и наушниках. Заснувший на капоте грузовика боец Раллист просыпается и видит в пяти сантиметрах от своего лица кошмарнейшую рожу:
«Рот и нос приплюснут, нос как будто сливается со ртом, ноздри дырками в обе стороны, в пергаментных пятинах таких, как у прокажённого, и всё лицо в шерсти, в шерстинках, как будто его обваляли в курином пухе, даже и лицом это и назвать нельзя. А ещё два больших, с детский кулачок, тёмных и мутных, как неизвестная планета выпуклых глаза по бокам, которые под густыми совиными бровями смотрят как будто в разные стороны, а кажется, что прямо в тебя впились и всего тебя высасывают».
Раллист уже ощутил себя на том свете, но жуткая харя ушла в сторону на длинной шее, морок спал, и оказалось задремавшего бойца внимательно изучал страус. Товарищи разъяснили: рядом с позициями расположено поместье удравшего украинского генерала, который обзавёлся целым зоопарком. Звери разбежались и выживают, как могут, а бизон стал буйствовать, его застрелили и съели.
Порой автору представляется, что в Донбассе порвалась петля времени. Лопнула, и посыпались из дыры в XXI век обросшие плотью тени былых времён. Бойцы «красноармейцы» обеих мировых войн, белогвардейцы, казаки, анархисты, бандеровцы с петлюровцами…
Иногда их образы причудливо преломляются через популярные фильмы. Вот беседуют о чём-то, передавая друг другу кальян, горец с орлиным профилем в мультикаме и плосколицый раскосый бурят в камуфляже «мох». Их лица столь выделяются среди окружающих, что, кажется: на помощь нашим сошли с экранов Чужой и Хищник. А кто же тогда враги с их сугубо славянской внешностью? Скорее всего, замёрзшее в Антарктиде Нечто. Монстр, который может принимать форму кого угодно, включая тебя самого.
Перемешались времена и в методах войны. Вот танки и артиллерия бьют как в Великую Отечественную. Вот носятся над полем боя стаи дронов, о которых ещё не так давно писали только фантасты. И тут же «абхазское метро». Бойцы бригады «Пятнашка» под командованием сухумского добровольца Ахры Авизбы подвели под вражеские укрепления тоннель длиной 169 метров на четырёхметровой глубине и взорвали его. Так ещё царь Иван Васильевич Казань брал…
Завершается книга почти мистически. Пролётом по небу – уже не в человеческом образе – селезнёвского товарища по фронту и партии Ростислава Журавлёва, убитого украинским кассетным снарядом в Запорожской области.
«Пропал, погиб друг мой Ростик в маковых полях войны. Упал забылся смертным сном… И в этом сне Ростик преображается. Он открывает глаза, встаёт из гроба, его румяное и бородатое лицо улыбается. Ростик становится большим, огромным, он раздувается как облако, отрывается от земли и летит.
Летит над землёй Журавлёв – облако в солдатских штанах. Распластались под ним зелёные квадраты перепаханных железом, прожжённых окурками зелёных полей. Ползут внизу змейки траншей, плывут разрушенные дома и посёлки, Тянутся ровные линии ободранных лесопосадок. Идут на земле бои, курятся чёрные дымы, рвётся как бумага железо, бойцы падают, оседают, роняют автоматы. И распускаются внизу каплями алой крови, русской крови, маки.
Летит Журавлёв, хохочет. А-ха-ха-ха! Угу-у! Ага-а! О-ох! Рычат танки, бахают пушки, свистят снаряды, плюются огнём дула. Стреляют «Грады», «Смерчи», «Ураганы» – всё ему нипочём.
Летит Журавлёв над Донбассом, улетает от нас в страну печальных холмов и сумрачной юдоли. А здесь война продолжается. Вы спросите, когда она закончится? Отвечу. Никогда. Никогда эта война не закончится».
Всё именно так и есть. И если сейчас огонь прекратится, то лишь до поры, до времени. Бывшие жители уничтоженной хорватами Республики Сербская Краина и того же Карабаха подтвердят.
Смерть в июле и всегда в Донецке
О смерти на войне, в июле и в Донецке написал специально для проекта @wargonzoya наш автор Дмитрий Селезнёв (@Записки старого шахтёра)
… – У него ещё нос заострился за две недели.
– Нос?
– Да, нос. Это к скорой смерти. Я сразу обратил внимание.
– Да, жаль. Только вот буквально в зал ходил…
Смерть в Донецке неудивительна, привычна. Она привычна во все времена года – в хмурый ноябрь, в студёный февраль, или, как сейчас, в жаркий июль. И о том, что кто-то из знакомых или совершенно незнакомых тебе людей умер, ты слышишь во многих местах. На улице при встрече, дома по телефону, в магазине от случайных людей и в ресторане от неслучайных, сидящих и разговаривающих с тобой за одним столом. Или, как в этот раз, на фитнесе, когда я случайно подслушал этот разговор в мужской раздевалке. Правда, в этот раз необычным было только то обстоятельство, что речь шла о смерти от естественных причин, а не о гибели на войне. А вот только недавно на футболе мы вспоминали парня, который играл с нами и погиб на фронте. И теперь по воскресеньям мы гоняем мяч без него.
Линия фронта проходит близко к Донецку, многие годы она вообще совпадала с административной городской границей. Поэтому военные, живущие здесь, возвращаются после ротации спать в свой дом, к своим семьям. При возможности они стараются больше времени проводить с семьей, а не в казармах. Со своими жёнами, девушками, детьми. И рано утром они просыпаются и уходят на боевое дежурство. И иногда больше не возвращаются.
Смерть в Донецке живёт поблизости, она как и фронт, проходит по касательной. Я как-то слышал звуки смерти, лёжа под машиной, она разрывалась в метрах пятидесяти ракетами града. Иногда она щёлкала и шипела над головой невидимым фейерверком кассет. Смерть в Донецке стучится в двери и окна, она садится рядом за стол, она ездит по дорогам – на улице иногда встречаешь маршрутку-катафалк с табличкой «Груз 200». В чёрном-чёрном городе едет чёрный-чёрный гроб на колёсиках. Груз-200 – мы вместе! – помни всегда, моменто мори. Наши мёртвые всегда живут рядом с нами.
Но то, что нос заостряется у будущего мертвеца, как знак судьбы, я не предполагал. Я думал, он заостряется по факту перехода в другой мир. Как там у Шолохова в «Тихом Доне»? Григорий Мелихов смотрит на убитого большевиками брата Петра, и замечает, что у того заострился нос. Ещё нос заострялся, по-моему, у гоголевского колдуна в «Страшной мести». И это всё проходило же где-то здесь, в южных краях, укра́ине, в пограничной зоне. Это уже было когда-то.
Есть ещё у Твардовского такие строчки:
Переправа, переправа!
Берег левый, берег правый,
Снег шершавый, кромка льда…
Кому память, кому слава,
Кому тёмная вода, –
Ни приметы, ни следа.
И вот, на одном берегу этой переправы находимся мы, живые. А на другом мёртвые нам машут рукой. И не такая уж тут в Донецке непреодолимая грань стоит между нами – часто на выездах, фиксируя обстрелы, ты натыкаешься на трупы. Последний раз я видел двоих. Они распластались на асфальте в неудобных позах, лицом вниз, как будто куда-то ползли вниз по проспекту, оставляя кровавый, свекольный след на асфальте. Рядом стояла угольная, сальная от сажи сгоревшая газелька. Этим случайным прохожим просто не повезло, вряд ли же укрoпы именно их хотели убить. Но разлёт от града большой и одна из пущенных ракет упала возле оживлённой трассы именно в тот момент и в том месте, когда и где они шли по улице. Это смерть была делом случая, любой мог оказаться на их месте. В том числе и я.
В Донецке в ходу реклама похоронных услуг. Этот вид деятельности пользуется спросом. Рекламу ритуальных услуг можно встретить в виде бегущей строки на электронных табло, воткнутых возле дорог. Полный комплекс. Кремация. Памятники. Соцпакет. Транспортировка по СНГ – немаловажная деталь, в Донецк приезжают воевать и из стран ближнего зарубежья.
Ещё мёртвые смотрят в Донецке с плакатов – например, вдоль дорог развешены постеры с Вохой и Воробьём – молодыми парнями, начавшими воевать с русской весны 2014 года и погибшими в эту кампанию в ходе СВО. Воха погиб в самом её начале, Воробей – через год и три месяца. Ты видел их вблизи живыми, общался, и немного непривычно теперь разглядывать их застывшими на билбордах. С Вохой знакомство вообще как-то странно получилось. Меня познакомили с ним под Волновахой, когда шёл штурм города. Мы пожали руки. И в этот же день, через несколько часов, он погиб. Рычаг до мёртвых у правила рукопожатий здесь короткий. В начале лета, выбравшись из зоны СВО, я гостил в Самаре и увидел там огромный портрет Вохи у входа в парк на набережной. Позади голубела и блестела на солнце тысячами бликов Волга, на песке загорали отдыхающие. Стояла жара, от жары воздух был шершавый, как кирпич, и Воха на плакате в берете и форме, закованный в парадный костюм, при погонах и тельняшке, в этом месте, где он не был никогда, смотрелся необычно. Он смотрел с высоты спокойным и уверенным взглядом. Стояла жара, позади него люди купались в сверкавшей солнечной чешуей Волге, а ведь Воха погиб, когда только начинался холодный март, стояла стужа, хрустел лёд под ногами и пар шёл изо рта. Жара и холод, мир и война, живые и мёртвые, всё соприкоснулось друг с другом в этом билборде у самарской набережной. Но так уж мёртвые мертвы, если живут среди нас?
А относительно недалеко, на ЛБС, где долгое время безуспешно штурмовались позиции, трупы лежат чуть ли не в четыре слоя. Сначала кости, сверху разложившие трупы, потом полуразложившиеся… Такой достоевский «Бобок», если вспомнить опять про литературу. Мёртвые, разлагающее тела источаются сладковатый, приторный запах. Весной 2022 года в Мариуполе пахло разложившимися трупами. Я не рассказывал? Мы шли по разворошенной, побитой и переломанной войной улице в частном секторе, и дорога вела нас к Азовстали, где засели азовцы, которые, как выяснилось позднее, собирались сдаваться. Расцветали яблони и вишни, и этот лёгкий весенний аромат смешивался с тяжёлым и липким запахом трупов, который тянулся из развалин и груд.
Но жизнь в Донецке продолжается, несмотря на то, что семена смерти сеются и в сам город регулярно. Я собирался на тренировку, когда что-то грохнуло за окном. Из окон в соседнем районе я увидел столб жирного дыма возле террикона. Определив место прилёта по карте, я решил, всё-таки, тренировку ради репортажа не пропускать, так как ехать туда и снимать было бесполезно, да и не безопасно – с почти стопроцентной вероятностью это горел в промышленной зоне военный объект, и вполне возможен повторный прилёт. Хоxлы попали куда надо. Сволочи и гады.
На групповом занятии громко играла музыка и мы выполняли упражнения со штангой, когда за окном ещё мощно грохнуло. «Что это?» – воскликнуло несколько девушек. Но прерваться никто не стал, все продолжили тренировку, «и раз! и два!» – командовала тренер. В Донецке хлопки и бахи за окном – привычное дело. Не стоит отвлекаться.
«Это была повторная детонация», – написал мне в телефон мой редактор. Да-а… вот бы я туда поехал…
Читать книгу: «Смерть в июле и всегда в Донецке»
|
